August 20th, 2015

Ромашка

По земле Владимирской... Село Филипповское


Село? И что мы там забыли, спро́сите? Вот и я понятия не имела, куда направляюсь. Село так село, день чудесный, пейзажи вокруг красивые, так не все ли равно, куда везут… И даже когда приехали, когда выгрузились у Никольского храма, еще не пришло понимание, что место непростое, еще глаз выхватывал в первую очередь деревенскую экзотику: те самые поля с пасущимися коровами – этакую идиллию-пастораль, старый брошенный дом в густом бурьяне… Классический восторг зеваки-горожанина с фотоаппаратом.
Collapse )
Ромашка

Твою же мать!

Я не буду разливаться словами и негодованиями, я не буду костерить Астахова (хотя очень хочется), я просто расскажу то, что видели однажды мои собственные глаза. И если вы за такие детские судьбы, то поддерживайте борьбу со "злостным и антигуманным изобретением", Бог вам судья...

1980-й год, развитой социализм, человеколюбивые законы, никаких позорных западных ЮЮ или, чтоб Астахов таки был здоров, бэби-боксов. Мне 18, моему ребенку дней десять, а я влетаю в больницу со всякими осложнениями после родов. Как всегда, в прекрасной бесплатной советской больнице мест нет, но консультация настаивает, и меня кладут туда, где оно есть – в самую тяжелую палату, не реанимацию, но ту, где лежат самые-самые, напротив сестринского поста и рядом с ординаторской. Ну, мало ли, если с ними что, так чтобы близко бежать. Весь ужас одновременного нахождения относительно здоровой девчонки с эпелептиком, онкологической больной, парочки послеоперационных с депрессией от сути операции и других, похожих, описывать не буду, это будни больницы.

Но были там еще две пациентки, обычная русская молодая тетка и ядреная цыганка, обе после криминальных абортов, как это называется. Сроки беременности 6,5 и 7 месяцев, оба плода(?), ребенка(?) родились живыми. А вот тут я зря свои вопросы понаставила, потому что по законам замечательного советского законодательства детьми они не были точно, замечательное советское законодательство и медицинские правила определяли так: если плод, появившийся на свет в результате криминального аборта, живой, то он оставляется в палате с матерью(?), на него выдаются две пеленки и стаканчик с глюкозой и пипеткой. А дальше – внимание! – если он в течение 72 часов остается живым, то его забирают в детское отделение, если умирает – то в больничную кочегарку.

И вот, 8 тяжелых больных и я слушают котеночий писк этих свертков, безостановочные покаянные истерические рыдания тетки русской и маты тетки цыганской… Можно, я не буду вспоминать весь спектр пережитых эмоций, это невыносимо даже после прошедших 35 лет, буду только саму историю? А она продолжалась так: мальчик первой умер ровно через двое суток, но, явно наказывая тетку, забрали труп не сразу, еще через полдня где-то; цыганка сбежала в больничном халате, бросив мальчика своего на кровати. Он жил! Жил и пищал. И мы его поили глюкозой. И плакали, плакали, плакали… И на четвертые сутки взбунтовались и потребовали к нам главврача больницы, потому что он жил, а его никто не забирал. И его все же унесли в детское…

Вот такая история. А теперь с чистой совестью продолжайте бороться с бэби-боксами, г-н Астахов и его единомышленники!